Империя рассвета [Empire of the Dawn] - Джей Кристофф

Львы редко бывают милосердны к своим жертвам.

Бесшумный, как кошка, историк одолел оставшиеся ступени и отворил дверь камеры. У окна стояла фигура, руки за спиной, измазанные свежей кровью. Взглянув на очаг, Жан-Франсуа увидел источник этой крови — нечто, скорчившееся на каминном камне. Пригожий юноша лет двадцати с небольшим, тёмные волосы разметались по пепельным щекам, кровь застывала в двух проколах на горле.

Жан-Франсуа скользнул к очагу, встав над павшим рабом. Юноша выглядел трупом, но по лёгкому, как пёрышко, барабану его пульса вампир мог сказать…

— Ты его не убил.

Фигура у окна напряглась при голосе маркиза, но не соизволила обернуться.

— Разумеется, не убил.

— Я бы не возражал.

Тогда фигура хмуро глянула через плечо.

— Разумеется, не возражал бы.

Жан-Франсуа поймал себя на том, что губы его кривятся при виде разъярённого Льва. Тёмная кожаная одежда облегала могучее тело, волосы спадали по спине чернильно-чёрными волнами, тяжёлая челюсть была подёрнута щетиной. Два шрама сбегали по правой щеке, точно две слезы. Глаза его были серы, как океан перед бурей, кожа — цвета пепла империи, а на роскошном изгибе губы темнело сладкое и порочное пятно греха.

Габриэль де Леон.

Последний из угодников-среброносцев.

Сладчайшая Дева-Матерь, чего бы Жан-Франсуа не отдал, чтобы…

— Позвать подмогу, маркиз?

Жан-Франсуа взглянул на дверной проём, где на пороге рядом с Мелиной стоял начальник его свиты рабов-мечников. Капитан Дэлфин был человек-гора, тёмная борода подстрижена клином, мыс волос зачёсан назад с тяжёлого лба. Глаза воина были прикованы к угоднику-среброносцу, рука лежала на клинке. Но де Леон уже снова отвернулся к буре.

— Минуту, капитан, — ответил маркиз. — Merci2.

Жан-Франсуа поднёс запястье ко рту и укусил глубоко. Кровь выступила, густая и медленная, — страсти его ложа уже остыли в жилах. Но едва Жан-Франсуа опустился на колени и прижал запястье ко рту павшего раба, глаза юноши тотчас распахнулись. Зрачки сузились в точки, и раб вцепился и стал пить — алчно, изголодавшись, а сила крови маркиза тащила его назад из холодной тьмы, в которую он рухнул.

Или, точнее, в которой его оставили после того, как угодник-среброносец натешился.

Взгляд Жан-Франсуа скользнул к Габриэлю; железно-тяжёлый запах крови теперь висел меж ними. Маркиз чувствовал, как гремит пульс Дарио, пока тот пьёт, и упивался этим сладким подчинением — и юноши, что лежал под ним, и того, что постарше, стоял перед ним, упрямо глядя в окно и притворяясь, будто не слушает.

— Тише, любовь моя, — прошептал Жан-Франсуа, приглаживая волосы Дарио. — Ты выпьешь меня досуха. А мне сегодня предстоит работа.

Раб не слушал, жадный, стонущий, всё пил.

— Довольно, — прошипел Жан-Франсуа, выдёргивая запястье.

Дарио моргнул, ошеломлённый, точно новорождённый, пробудившийся ото сна. Когда его мутный взгляд упал на угодника-среброносца у окна, юный нордлундец подавил дрожь. Но, посмотрев в глаза Жан-Франсуа, он растянул залитые кровью губы в улыбке любовника.

— Хозяин, — выдохнул он.

— Тише, сладкий мой. Хозяин здесь, и всё будет хорошо. — Жан-Франсуа взглянул на капитана рабов-мечников. — Отнеси его в мою опочивальню, Дэлфин. Проследи, чтобы его напоили и накормили. Никаких дел нынче. Мой храбрый юный красавчик заслужил отдых.

Капитан кивнул двоим своим клинкам, и солдаты шагнули к очагу, помогая Дарио подняться. Мальчик всё ещё казался слаб, как новорождённый жеребёнок, — голод Габриэля, может, и не прикончил его, но, судя по виду, подобрался опасно близко.

Мелина смотрела, как Дарио выносят из комнаты. Хмурясь, она поставила на круглый стол свежие кубки, новую бутылку Монэ и между ними — светящийся химический шар. Положив на одно из мягких кресел толстый том в кожаном переплёте, она повернулась к Жан-Франсуа, сцепив пальцы перед собой, словно настоятельница в молитве.

— Желаете ли чего-нибудь ещё, хозяин?

— Не уверен. — Жан-Франсуа одёрнул кружевной манжет на окровавленном запястье, не сводя глаз с фигуры у окна. — Желаем ли мы чего-нибудь ещё, Габриэль?

— Будь ты проклят, — прошипел угодник-среброносец. — Гори в аду.

— Полагаю, там он тебе и услужит. Если я когда-нибудь сглуплю настолько, чтобы умереть. — Жан-Франсуа взглянул на Мелину, слабо улыбнувшись. — Позаботься, чтобы Дарио было покойно, любовь моя. Но возвращайся скоро. Ты мне понадобишься, прежде чем минует эта ночь.

Жан-Франсуа посмотрел на фигуру у окна, и рубиновые губы дрогнули.

— Возможно, нам обоим.

Дыхание Мелины участилось, пульс забился быстрее вдоль бледной глади горла. Низко присев в реверансе и бросив быстрый взгляд на окровавленные руки угодника-среброносца, она выскользнула из комнаты. Жан-Франсуа отметил щелчок замка, мягкое биение пульсов свиты Дэлфина, притаившейся снаружи. И в мгновение ока, со сверхъестественной быстротой, он уселся в одно из старинных кресел, и том в кожаном переплёте теперь покоился у него на коленях.

— Присядешь? — Жан-Франсуа извлёк из кафтана деревянный пенал, в котором лежало перо с золотым кончиком. — Или ты слишком измучен виной, чтобы позволить себе миг покоя?

Габриэль де Леон не ответил, и глаза его по-прежнему были устремлены за стекло.

— Не стыдись своих вожделений, Габриэль. Как и всё в небесах вверху и на земле внизу, они — воля Божья. — Жан-Франсуа достал из кармана кафтана бутылочку чернил, вынул пробку. — И коль скоро ты создан по его образу, твой недуг — лишь тень его собственного, mon ami3. Ибо нет средь нас никого столь кровожадного, как сам владыка небесный.

— Вот в этом, вампир, мы целиком согласны.

— Так идём же. Моя Императрица желает своего финала. Сядь со мной и говори. Не предавайся вине за раны, что ты нанёс мальчишке. Не сомневаюсь, маленькая распутница и сама получила удовольствие. — Жан-Франсуа улыбнулся, темно, как яд. — Он-то определённо смакует муки, что я ему причиняю.

— Чудовища. Все вы, мать вашу.

— Oui4. Но чудовище не в силах изменить свою природу, как и человек.

И тогда глаза их встретились — серая гроза и тёмный шоколад.

— Ты отдаёшь зверю причитающееся, — улыбнулся Жан-Франсуа.

Габриэль вздохнул.

— Или он сам всё возьмёт.

Жан-Франсуа смотрел глазами, как угли под тяжёлыми веками, как Последний угодник-среброносец отвернулся от окна и опустился в кресло. Была в Габриэле де Леоне грация, этого не отнять; не столь вневременная, как у Марго, но трепещущая свирепостью и жизненной силой, гудящая жизнью